«Мы жертвуем собой»

24 апреля, 2017 | 4326 1

Школьникам в последнее время уделяется много внимания в СМИ. «Группы смерти» и участие в общероссийских митингах — лишь пара причин этой популярности. MOJO поговорил с учителем русского языка и литературы лицея №11 Оксаной Азаренко о ее зарплате, дружбе с учениками и о том, что ОБЖ — ненужный предмет.

«Мы жертвуем собой»

— Когда ты пришла работать в школу?
— В 1998 году. В общей сложности (с перерывами) работаю 12 лет.  

— Есть ли смысл сравнивать школы 1998 и 2017?
— Все сильно изменилось. В 98-м государственным экзаменом было сочинение по литературе,  которое писали шесть часов с перерывом на обед. Темы были определены заранее. Эта система действовала долгие годы. Так писала я, моя мама. И это продолжилось и в начале двухтысячных. 

Я не видела в этом смысла для детей, которые не учили литературу. Основная масса выпускников того времени списывала сочинения из готовых вариантов. Помнишь, были популярные книги «100 сочинений по литературе»? Когда я вернулась в школу шесть лет назад, то уже готовила детей к ГИА.

Чего не было в школах? Не было ничего из того, что окружает на уроках сегодня. Ноутбук, интернет в каждом кабинете, диапроекторы, интерактивные доски. Раньше мы не знали, что такое презентация. Сейчас это электронный вариант урока, представленный на слайдах в ноутбуке. Когда я работала первый год, то делала наглядный материал своими руками. Помню, знакомила пятиклашек с частями речи. Сделала воздушные шары на нитках, сетку, корзинку. В нее дети из бумажного хаоса складывали слова «земляника», «идешь», «красивый». Кто-то скажет «наивно и неинтересно». Но я видела глаза детей. Им главное показать, что есть игра. Сейчас школьники не среагируют на шары из картона. Им нужно другое. 

Тогда мы делали все — начиная от папок заканчивая портретами. Не было магнитных досок. На коричневых досках учителя-умельцы или их мужья набивали полоски из металла, чтобы можно было магнитами прикреплять плакаты. Сейчас доски магнитные, зеленые. На них все хорошо видно. На интерактивную доску я могу спроецировать таблицу, а специальным маркером могу внутри этой таблички писать.

— А когда лучше было?
— Такое нельзя сравнивать. Когда не было компьютера и интернета мы же даже про него не думали. А некоторые учителя давали такие уроки, которые сегодня с самыми продвинутыми технологиями никто не проведет. Но технологии помогают только тем, кто хочет, может и любит работать. Случайным попутчикам не поможет ничего.

— Таких попутчиков много?
— Они есть.

— И как они попадают сюда?
— Когда я начинала в школе, то любая просьба со стороны администрации воспринималась как приказ. Если тебя нагружали чем-то дополнительным, ты не видел в этом ничего страшного. Никто никакие законы не доставал, бумажками не тряс. 

Многие функции учителя не определены законом. Во многих школах это даже не оплачивается, а если оплачивается, то совсем мизерной суммой. В школе можно получать стабильную зарплату, но наши трудозатраты намного выше. Меня это не напрягает, потому что у меня есть человек, который мне помогает. Муж. А не у всех так, поэтому каждый пытается заработать. 

А заработать в школе как можно? Никак. Только выполняя свою функцию и получая фиксированные деньги. Вот и начинает молодое поколение права свои вспоминать. Любят уходить на больничный. А на него уходить считается неприличным. В больницу мы ложимся, только если нас увозят на скорой. К примеру, на уроке падаешь в обморок. Такое в этом году с учителями случалось несколько раз. 

Кто-то удивится: «Как так можно работать?». Но мы жертвуем собой. Настоящий учитель отличается от ненастоящего тем, что готов приносить подобные жертвы. Где-то поступиться личными делами. У нас есть учителя, готовые заниматься с детьми до 8-9 вечера. Мы это делаем во внеучебное время и бесплатно. Среди молодых таких мало. 

Я всегда обижалась на людей, которые считают, если ты учитель, значит, ты больше нигде не состоялся. Бред. Я работу люблю и работаю, пока могу.  Как только я начну падать в обморок чаще раза в год, то мне уже нельзя будет оставаться в школе. У всех учителей болезни связаны с сосудами или сердцем. Мой дедушка ушел из жизни от инфаркта очень рано. Это обычная болезнь для учительской семьи. У меня в семье все учителя — бабушка, дедушка, мама, отец, тети, дяди. И у многих — давление, сосуды, сердце. Иногда это связано с нагрузкой. Представь, тебе каждый день 150 тетрадей надо проверить. Иногда ты просто не можешь день распределить так, чтобы успеть все вовремя.

— Сколько ты в день уроков даешь?
— В среднем 6 уроков. Сегодня — четыре. Пришла в 11, а уйду в 5. Это потому что я дополнительно занимаюсь с детьми. Ко мне приходят отчитываться. Не каждый это будет делать во внеурочное время. Мы должны только давать уроки. Имеем право отказывать детям во всем остальном. Я так не делаю. Многие так не делают. 

— Чтобы отчитаться по стихам, которые задают, не хватит и нескольких уроков.
— Тратить свой урок на обычную отчитку неинтересно. Мы изучаем какую-то тему, и я встраиваю стихи в свой конспект. И дети привыкают к этому. За урок человек 20 успевают отчитаться. Каждый, конечно, старается записаться на стихотворение поменьше. Но иногда я сама назначаю чтецов. Это трудная работа, но я знаю их способности. Я никогда не заставлю ребенка, который с трудом учит 10 строчек, выучить 30.

«Я работаю больше за интерес»

— Ты упомянула про 150 тетрадей. Это ведь не каждый день. И это уже не уроки, а дополнительная работа. Как это влияет на зарплату?
— Проверка тетрадей оплачивается небольшой суммой. Я далека от бухгалтерии. Я работаю больше за интерес.

— И все же, какая у тебя зарплата?
— В среднем 25. Плюс 2-3 тысячи. Больше не бывает. В другой школе была система балльная. За победы детей (олимпиады, конкурсы) получала хорошую прибавку, но сама зарплата была меньше.

— Человеку трудно выжить на такие деньги.
— Мы в семье считали, что нищих учителей не бывает. Бывают ленивые. Есть же репетиторство. Правда, на него еще нужно найти время. Плюс надо так давать занятия, чтобы к тебе шли люди.

Еще можно участвовать в программах, грантах. Есть же денежные конкурсы с призами или поездками. Когда я участвовала в конкурсе «Учитель года», мне подарили ноутбук. Кто-то скажет: «О, на халяву достался». Нет, это работа и работа серьезная.

Можно работать и летом, когда нет уроков. Уехать в учебный лагерь, например. Можно и журналистом. Я долгое время совмещала работу в школе с редакторством в газете АмГУ. Зарплата смешная, но мне нравился процесс. Вариантов много. Если ты любишь работу, то и работа будет тебя тоже любить.

— Я говорю о стандартной работе с 9 до 18. На основной работе учитель получает 25 тысяч. Репетиторство не касается школы.
— Школа не дает возможностей получать больше, если ты об этом. У нас есть только официальная зарплата. Изредка небольшие премии. В школе хоть завыкладывайся — деньги будут одни и те же. 

«"Метро 2033" — великая книга»

— Почему вдруг 11 школа стала элитной, и вообще лицеем? Раньше ее юридический класс отличался лишь ношением полицейских рубашек и галстуков.
— Руководство школы шло к этому давно. За последние десять лет учительский состав поменялся почти полностью — администрация нацелена на отбор кадров. А профильное образование заключается не в том, что дети в синих рубашках ходят. Я — классный руководитель медицинского класса и знаю, что мои дети проводят здесь почти весь день. Они решают задачи, проводят опыты, отчитываются. Раз в неделю ходят в медицинскую академию. Участвуют в олимпиадах, конференциях. Этим всем тоже топовость школы определяется. 

За медицинский класс я отвечаю. Углубленность в учебу — 150%. Правда, я бы хотела, чтобы больше времени выделялось на изучение русского языка и литературы. Считаю, что человеку можно где-то без математики и других дисциплин прожить. А если не прочитает нужное количество книг, то он что-то потеряет.

— Думаешь? Я много читаю, но с трудом вспоминаю детали книг, прочитанных два-три года назад. Только общие вещи.
— Книги нужно разбирать. Если мои ученики читают «Метро 2033», я готова с ними исследовать эту книгу. Я считаю, что это великая книга сегодняшнего времени, потому что она заставила отвлечься детей и почитать. Мой сын посоветовал мне, и я прочитала ее с большим увлечением. Я читаю серию книг «Сталкер», потому что все мои ученики играли в него, читали. Чтобы понять сегодняшних детей мне нужно читать такие книги. Когда я говорю, что у меня дома нет «Зова Припяти», то через день десятиклассник мне ее приносит. Тогда я в обмороке от счастья. С детьми легко находить общий язык, когда говоришь с ними через книги, которые они прочитали. И когда ты показываешь, что элементы их любимых произведений есть в русской классике, они начинают смотреть на нее другими глазами.

Не каждый учитель литературы согласится с тем, что «Сталкер» — это литература. Меня осуждают коллеги за то, что я считаю, что Роулинг, создавая Волан-де-Морта, ориентировалась на «Преступление наказание» Достоевского. Раскол души злого волшебника происходит по той же схеме, что и раскол души Родиона Раскольникова. Мою ученицу разгромили на областной конференции за подобные выводы, потому что мы якобы не имеем права соотносить несоотносимое. Я спросила: «Почему». Мне ответили, что это не классика. Но «Гарри Поттера» там никто не читал.

Дети называют «Войну и мир» дрянью до прочтения. Но ты сначала прочитай, а потом скажешь. Учителя поступают так же. Они считают книги Роулинг ерундой, не читая. Это ошибка.

 

«Мужчины нужны школе»

— Ты сказала, что хочешь, чтобы было больше уроков литературы…
— Когда географию, биологию в основной части школ изучают раз в неделю, о каком уровне образования можно говорить? В мое время было по два-три урока.

— А что сейчас чаще всего преподают?
— Зато у нас три физкультуры. Обязательно ОБЖ. Я не считаю, что это важные предметы. На физкультуру не все могут ходить три раза в неделю. А на русский может ходить каждый. Но в выпускных классах он раз в неделю. Но многие и литературу не считают за серьезную дисциплину, думают, что по этому предмету легко получить пятерку. 

— Сколько мужчин в школе?
— Двое. Преподаватели ОБЖ и технологии.

— Перевалов по-прежнему ведет ОБЖ (улыбаются оба)?
— Он еще с моей мамой учился.

— И какие у тебя с ним отношения будут после того, как ты сказала, что ОБЖ — не важный предмет?
— Предмет есть, человек его хорошо ведет, ученики побеждают в олимпиадах. Это я бы убрала ОБЖ, как предмет. Но я не могу критиковать Владимира Александровича. Он же хороший человек. На него никогда не жалуются. Он помогает всегда. Мне легче обратиться к старшеклассникам за помощью, а остальную работу в школе будут выполнять мужчины. Они нужны там. Но нервная организация их такова, что им лучше тут не работать. Они больше склонны к нервам, сердечным заболеваниям. У женщин более устойчивая психика. Мужчины, которые в школе задерживаются, — удивительные существа.

— Конфликты с коллегами случаются?
— Да. Но к профессии не имеют отношения. Больше личные недопонимания. Это неудивительно — почти 60 женщин рядом.

— Что тебя тяготит в работе?
— Всевозможные отчеты, которые нужно заполнять. Тяготит, когда меня заставляют делать что-то, не связанное с обучением. Я не люблю, когда меня что-то отвлекает от детей. Меня тяготит время, когда их нет в школе.

«Я никогда не кричу на учеников»

— Тогда как насчет конфликтов с детьми?
— Мы же люди. Они должны быть. Особенно в начале нашего знакомства. У меня высокие требования. Они понимают, что если я что-то потребовала, то не отстану. Либо отстану, но больше тройки не поставлю. А дети тщеславные, хотят хорошие оценки. У меня трудно получить пятерку. Конфликты возникают как раз из-за оценок.

— Они спорят с тобой?
— Спорят. Я — толерантный человек, либеральный во многих вопросах. Ханжества во мне нет. Я стараюсь быть честной. Они видят это и иногда переходят границу, могут нахамить. Не соблюдают субординацию.

Я часто шучу. Про меня же фраза: «Оксане Сергеевне далеко до маразма, но близко к сарказму». Шутить так же они пока не умеют, но пытаются. И получается хамство.

— Ты можешь разозлиться?
— Я никогда не кричу на своих учеников, но злиться могу. По моему лицу они видят все. Они очень хорошо его считывают. Я могу смотреть, молча, а ученик захочет залезть под парту.

Это может привести к локальному конфликту. Чаще всего мы решаем его. Дети даже подходят ко мне тет-а-тет. Долго не могут со мной находиться в конфронтации. Я хочу верить, что они это делают, потому что я им нравлюсь в нормальном состоянии. Меня радует, что современные дети могут искренне просить прощения. 

Ученики понимают, когда я раздражена, но знают, что я не против них. Нет такого, чтобы я гнобила человека за что-то. Но сказать-то о нарушении я им должна. Я же классный руководитель, меня ругает руководство за их проступки. Они говорят: «Нас не ругают». Потому что я весь удар на себя беру. Но и они меня выручают. Как-то раз я забыла сказать им, что они должны прийти в масках. Пришла с повинной головой перед уроком к завучу. Она сказала: «У вас дети чудесные. Я зашла и спросила, кто виноват, что они без масок. Они ответили, что они. Мол, вы им говорили про это, а они забыли. Побежали и купили маски на перемене». 34 человека и никто не признался, что я им не напомнила. Я такая счастливая была в тот день.

— Между собой школьники вздорят?
— Я не сразу вижу подводные течения, которые возникают в коллективе. В моем классе такие вещи есть, но их от меня прячут. Дети могут навредить друг другу в соцсетях, но меня там нет. Я лишь постфактум узнаю, что произошло. 

Позже приходит осознание, что между детьми кошка пробежала. Когда дети приходят на уроки, они на меня нацелены только как на учителя, не выплескивают на меня отношения межличностные. Но иногда бывают размолвки откровенные.  Я замечаю, что дети перестали вместе сидеть, не хотят вместе выполнять работу. 

В моей практике травли не было точно. Я не вижу групповой злобы по отношению к определенному человеку. Каждый учитель этого боится. Есть дети, которые придумывают, что их травят. Сейчас же все ищут пути, чтобы прославиться.

«Дети считают меня другом»

— Ученики подходят, чтобы обсудить проблемы? Может, у кого-то что-то случается?
— Если в семье какие-то сложности, то подходят. Например, родители разводятся. Если между собой что-то, то очень редко. 

Помню один случай. Парочка влюбленных учились в разных классах. Наш с девочкой день рождения совпадал. Меня все поздравили, а мальчишки весь день не было. Даже на урок не пришел. Мало ли какие дела, он спортсмен. Я задержалась в классе в тот день. И тут дверь открылась, а он стоит с шоколадкой. Спрашиваю: «Чего раньше не пришел? Мы тут уже чай все попили?» Отвечает: «Я не хотел при девушке афишировать свое поздравление вам». Это такие уже отношения между детьми в школе, такой контроль, что ученик не может поздравить учителя. Ему запрещают. Я ему объяснила, что это смешно. Мне показалось, что мне нужно было это обсудить с ним. Как-то уж очень сильно он стал ей подчиняться. Рановато еще. Не жена все же. А потом что будет?

Но дети считают меня другом. Наверное, это круто. У нас доверительные отношения. Я горжусь этим. Это тяжело, ведь легче наорать и все. Дружба с учениками — это самое главное в моей жизни. Я люблю, чтобы вокруг меня люди чувствовали себя комфортно.

— То есть, у учеников никаких проблем с суицидом, «группами смерти» и прочим?
— Лишь однажды у девочки была проблема, связанная с этим. И то не с ней. У нее знакомый совершил самоубийство. Она попросила не говорить ее маме, что ее не было на двух уроках. Ходила на похороны. Через пару дней мы с ней обсудили суицид. Она считала это прерогативой сильных людей, а я с ней не согласилась. Но это опасные разговоры. Возможно, я неправильно себя повела. Но погибшего я не знала, у меня просто был повод поговорить с ученицей.

Ученики сейчас настолько загружены учебой. В 11 классе у всех какое-то дело кроме уроков. Ансамбли, спорт. Мне нравится, что у них это есть. Я знаю, что за ними родители присматривают. 90% заинтересованы в том, где их дети. Иногда пишут мне, знают, что уроки кончились, а дети задерживаются. Редко, когда я не вижу за ребенком взрослого человека. Так что большинство детей под контролем.

— Я знаю про твой конфликт с родителями пятиклассников.
— Меня попросили взять новый класс. А потом заявили, что я обижаю учеников. Сейчас это кажется смешным, но тогда мне было больно, ведь я уже успела полюбить детей. Когда я попыталась на встрече с родителями и администрацией говорить какие-то слова, мне просто закрывали рот и говорили, что я должна молчать и слушать. Почему, если я никаких детей не оскорбляла? Мое слово против слова учеников (или родителей?). Я отказалась от класса. Они же при администрации сказали, что мне не место в образовании страны, что их дети заслуживают лучшего учителя, чем я. Но у меня есть некая уверенность, что я хороший учитель. И, кстати, с теми детьми я общаюсь до сих пор.

Это один из тех моментов, из-за которых учителя не хотят в школе работать. Они иногда чувствуют себя бесправными существами, никак не могут защититься.

«Школьники отрицают религию»

— В России не так давно проходили митинги против коррупции. На них было очень много школьников. Специалисты сказали, что нынешним детям не все равно в каком обществе они будут жить.
— Основная масса даже не интересуется новостями. Когда я им что-то рассказываю, они с удивлением слушают, то есть не в курсе. И ты понимаешь, что можешь двигать массами, если у тебя есть такая цель. Они готовы слушать, идти за тобой. Но у меня такой цели нет. Я призываю их к учебе. 

Детей нужно информировать, чтобы они не были политически безграмотными. Мы обязаны рассказывать им о ситуации в стране. А они на митинги пошли просто потому, что они против всего. Я на уроке сегодня говорила: «Я вас не призываю верить в Бога, но я не могу изучать литературу без обращения к Библии. Все мировое искусство основано на ней». И дети понимают, что я уважительно отношусь к тому, что они хотят уничтожить религию. А значит, и государственную власть хотят уничтожить, изменить. Не все, конечно. 

— Дети хотят уничтожить религию?
— Это модно сейчас среди школьников. Религия — это что-то устаревшее. Они видят, что церковь рядом с государством идет, вот и отрицают ее. Если бы церковь оставалась независимым институтом, может, к ней бы и по-другому относились. А современные и сознательные школьники видят давление государства на церковь, вот и противятся религии.

Я, как наблюдатель, могу точно сказать, что лишь единицы из сегодняшней молодежи занимают четкую позицию. А из этих единиц еще меньшее количество людей искреннее в нее верят. Все остальные вливаются в компанию, чтобы быть как все, быть против всего. Максимализм юношеский был присущ каждому поколению. Их  привлекает только то, что эти митинги против государства. Они в этом не разбираются, им просто хочется потусить.

 

— Что тебя удивляет в сегодняшних школьниках?
— Они уже умеют планировать. Я до сих пор не знаю, зачем родилась на свет. Понимаю, что в школе занимаю свое место, но я не уверена, что это единственное мое место на Земле. А дети четко знают. Есть заблудившиеся творческие натуры. Сначала приходят в мед, а потом хотят на журналистику. Я на таких смотрю, как на родные души. Но основная масса детей четко знает, чего они хотят от жизни. Возможно, их жизнь заставляет так себя вести. 

И удивляет их умение оставаться людьми. Рефлексировать. Даже то, что они реагируют на меня, уже здорово.

 
Нашли ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl + Enter
Закрыть
Отправить сообщение об ошибке