Позывной «Свобода»

27 ноября, 2015 | 5610 9

Благовещенец Виталий Слободин уехал на Украину в марте. Уехал на войну. По его словам, он давно знал, что поедет добровольцем и ему этого хотелось. Мы поговорили с вернувшимся из Донбасса 23-летним благовещенцем о счастливых случаях на поле боя, смерти, а также о том, что после возвращения он не воспринимает «обычных» людей.

«Идея воевать возникла у меня в 2008 году»

— Как ты туда попал и когда?
— 14 марта я прилетел в Ростов, где меня ждал, так называемый, «проводник», который и переправлял людей на Украину. В нашей группе было 8 человек — из Самары, Пензы, Саратова и других мест. Через три дня мы уже оказались в Донецке. Там нас ждала перевалочная база — тогда ей был захваченный ополченцами университет.

Это был как пункт приема новичков — все шли к нам в батальон. Не все сразу попадали на передовую. Но так как мы из России — для нас тем более все происходило пошагово. Сначала адаптация — надо было освоиться, понять город. Нам показывали азы службы — как разбирать оружие, чистить его. Медицине обучали. Еще было много работы с моральной составляющей. Например, беседы. Те, кто побывал на передовой, рассказывали, что было, что видели. О том, как люди страдали, у кого какие ситуации в жизни. Все это делалось, чтобы дух людей поднять.

— И как, помогало?
— Да вдохновляло. Укрепляло веру в победу, в правильность выбранного решения. Понимал, что не один такой.

— Почему и зачем ты на это решился?
— Если честно, у меня эта идея зародилась еще в 2008 году. Мне тогда 15 было. Я человек, который интересуется происходящими событиями. Так было тогда, так и сейчас. Поэтому я хорошо помню, что в 2008 был штурм Цхинвала войсками РФ. На стороне Грузии тогда оказалось много нацистов из Украины. Они действовали по схеме «геноцид народа» — я про операцию «Чистое поле». Я помню, что тогда меня эта ситуация очень задела.

 

— Почему 15-летний школьник задавался такими вопросами?
— Честно, всегда рос на патриотизме, был патриотом своей страны. Это не проявлялось снаружи. Я не ходил и не кричал об этом. Просто внутри сидело.

— И как прошли следующие 7 лет?
— Тишина. Пока не начали всем известные события на Украине происходить. Меня затронуло. Настало то время, когда пришлось собраться. Я хотел раньше уехать, но не понимал всего. Мало у меня было информации о том, что творится.

— Откуда ты ее черпал?
— С людьми связывался. С теми, кто там. Старался узнавать, интернет «юзал» много.

— Что ты узнавал?
— Обстановку. Какая ситуация в стране. Мне интересно было, почему народ так сплотился. Половина страны одно говорит, половина — другое. Как рассказывали, люди с палочками стояли, с ружьишком против армии. У меня это в голове не укладывалось. Ради чего? Я понимал, что у них сил нет, и без поддержки России они не справятся. Всегда так — если не ты, то никто.

— Но ты все же к украинцам относишься достаточно спокойно?
— Украинцы есть западные и восточные. Донбасс — это Восток. Я на каких территориях был — они все русскоязычные. Большинство даже украинского не знают. Речь в телевизоре понимают, но говорить не могут. Это русское население. Исторически сложилось, что они оказались на территории Украины. Да, у них есть украинский менталитет, но это русские люди, которые всегда были с Россией и никогда ее не предавали. Они и ждали от нас помощи. От России, как от государства. А западная Украина это другая страна, с другим менталитетом, там много нацистов. Есть Донбасс, есть Украина. Это две разные вещи. Я сам не думал, что так.

Донбасс рад, что Крым вернулся России. Они сами хотят, чтобы Россия их приняла к себе. А Западная Украина травит байки, ведет информационную политику, что Россия — террористы, оккупировавшие Крым.

«Позывной "Свобода"»

— Что ты делал на Донбассе?
— Служил в вооруженных силах ДНР. Условия при адаптации были хорошие. Кровать, шкафчик, «телек», кормят три раза в день. Но мне надоела однотипная обстановка. Рядом обстрелы каждый день, километрах в двух-трех уже лупят вовсю. Боевые действия — километрах в шести. Артиллерия просто стреляет по городу. Плюс диверсионные группы ездят. Слышал, что передвигался мусоровоз с минометом, и никто не знал их. А они катались, расстреливали, кого видели, сворачивались и дальше на мусоровозе ехали.

 

Я вышел в магазин в первый раз и буквально метров двадцать прошел  — уже воронки от мин заметил в жилом секторе возле магазина. Они были старые. При мне туда не стреляли, но, в принципе, был возможен вариант неудачно сходить за хлебом.

Я стал объяснять военному комиссару (не помню точной должности), что приехал не для того, чтобы лежать. Мне даже стыдно было — рядом война идет, люди голодают, а я лежу. Стал давить на него, что надо уехать на передовую. Не знаю, почему нас задерживали. Я так понял, территория базы должна была охраняться. Одних отсылают — другие охраняют. Но мы приехали свое дело сделать и уехать. Нам дома жизнь надо строить. 

И я не понял его возмущения тем, что мы рвемся в бой. Приехал подполковник, позывной «Террорист»…

— А у тебя какой был позывной?
— «Свобода». Так вот, приехал и говорит: «Кто желает на передовую — шаг из строя». Я первый вышел, со мной еще трое. У меня уже кровь играла, хотелось увидеть все это. И на следующий день мы поехали. Третий мотострелковый батальон, первая славянская бригада.

У меня узнали, что я не служил, предложили три должности на выбор. Я решил быть оператором-наводчиком БМП. После этого сразу привезли на передовую, выдали оружие («калашников», две гранаты и четыре рожка патронов). Я даже не понял, когда будет обучение. В первый день пошел, пристрелялся в сторону противника (усмехается). 

Когда было время, людей отводили малыми количествами на полигон, потом привозили. День на полигоне — ночь в дозоре. Сутками порой не спал с непривычки. Отучился на наводчика недели за три. А вообще, я занимался всем. Мотострелковое подразделение означает, что ты делаешь все, что входит в твои обязанности и чуть-чуть больше. 

На передовой я 7 месяцев был на линии соприкосновения. Постоянные обстрелы, постоянные попытки прорывов, диверсионные группы заходили и стреляли с тыла. По мне лупили так, что я в шоке был.
 

«У меня есть ангел-хранитель»

— Ты убивал?
— Часто задают этот вопрос. Не знаю, как отвечать. Если ответишь «нет», скажут: «В тылу сидел». Ответишь «да», назовут «убийцей». Я же знаю, я смотрел на реакцию. Я действительно стрелял в противника, потому что на войне всегда так — не ты, так тебя. Если я не нажму курок, то сзади меня погибнут пацаны. Их ждут жены, дети. У меня-то мама, брат, бабушка, дед. Но нет жены и ребенка, чтобы я понимал — если не вернусь, то за него ответственность будет нести кто-то другой. Я мог себе позволить геройство и безбашенность.

— То есть мама тебя не ждала?
— Ждала. Но если бы ребенок был, то в душе все было бы по-другому. Как же, он в отце нуждается. Воспитывать надо, помогать ему, жене. Так что я за себя мало переживал. Поначалу переживал. Сильно страшно было. Кто говорит не страшно — обманывает. Но потом я привык и смирился с мыслью, что меня убить сложно будет. Много ситуаций интересных происходило. Если есть у человека ангел-хранитель, который его оберегает, то это мой случай. 

— Можешь привести пример счастливого случая?
— Да каждый день от смерти спасались. Ну… Пошли с человеком с «птура» (противотанковая управляемая ракета — прим. ред.) стрелять по технике противника. Танчик часто выкатывался и открывал по нам огонь. Надо было его шугануть или уничтожить, но он далековато, конечно, был для уничтожения. Искали мы позицию, зашли в лес и буквально в трех метрах от меня человек зацепил растяжку. Он шел первым и не увидел ее. А растяжка наша была. Не мы ее лично ставили, а до нас военные, плюс карты минных полей у нас не было. Мы услышали щелчок… Меня совсем не поранило. А его чуть-чуть посекло, царапинами отделался. Это не граната, а 82-я мина! И он жив остался, и я. По идее, от «гранатки» людей в лохмотья разрывает, а тут... Услышали вовремя, плюс задержка на запале. Четыре секунды было, чтобы сориентироваться. Бывает же.

— Ты помнишь свой первый бой?
— По-настоящему серьезный бой случился примерно через месяц службы. К нам в тыл зашла украинская диверсионно-разведывательная группа и на рассвете начала штурм нашей позиции. Получается, мы оказались в кольце. Отовсюду летало над головой. Со стороны фронта минометы заработали, танки, даже БТР выехал «покошмарить» нас. А со стороны тыла работала группа диверсантов — пулеметы, подствольные гранатометы, ручные гранатометы, гранаты. Но удача была на нашей стороне и после нашего успешного подавления вражеских огневых точек, украинское спецподразделение стало отступать. Огонь усилился, но их отход прикрывали. После затишья вышли по следам нашли «лежки», нашли несколько вражеских трупов их. Группа уже ушла с ранеными. Двух «сотых» они даже забрать не смогли.

— Ты сказал, что стрелял в противника, чтобы защитить своих. Тех, у кого есть семья. Зачем люди при наличии жены и ребенка подвергают себя гибели?
— Такие люди — патриоты нашей страны. Из-за них мы поднимаем ее престиж.
 

— А кто с женой и ребенком будет жить?
— Это не в моей компетенции. Я был горд, что такие люди с нами. Они сделали это осознанно, оставили многое за собой. Их ничто не удержало это. Они пришли и встали вместе, сказав: «Нет нацизму в этой стране».

— Что самое страшное там?
— Артобстрелы. Когда с «ураганов» и «саушек» палят. Земля из-под ног уходит, с окопов выбрасывает. Все боялись. Артобстрел поражает большую площадь, не кого-то одного, а сразу всех.

Уехал-то я оттуда, потому что почувствовал, что все кончено. Началось настоящее перемирие. Да, есть перестрелки небольшие, но редко. Серьезная артиллерия перестала работать.

«Доверия не было ни к кому»

— Как там с деньгами? 
— Я ездил за свой счет. Мне присылали  определенные средства. Помог мой крестный. Он тоже патриот страны. Когда узнал, был не против, оказал финансовую поддержку.

— Не тужил, то есть?
— (улыбается) Но я ж не буду наглеть. Прожить там не очень просто.

— Ты упоминал, что смотрел телевизор и читал интернет. После того, что ты увидел, как относишься к российским СМИ?
— Хороший вопрос. Они не лгут. Они просто показывают какую-то одну из сторон, например, сентиментальную. Чтобы зритель или читатель эмоции начал выдавать. Репортеры приезжают, снимают материал. Он же не знает, что он снял, и ему нормально. Эти плохие, те хорошие. По «телеку» можно показать? Можно. Убрали то и то. Все. А люди, кто участвуют в репортажах, знают, что сказать и показать. Журналисты приезжают в нужное время в нужное место. Где надо — они есть, где не надо — их нет. Но СМИ не виноваты. Они же подконтрольные.

— Подружился с кем-нибудь?
— Нет. Доверия ни к кому не было. Там много внедренных людей. Могут шпионами оказаться, или просто убить по злобе. Приходилось умнее быть. Со всеми быть на приятной ноте, но близко не подпускать. Да и самому не приближаться — там такое не любят.

 

— Были прецеденты «убийств по злобе»?
— Я слышал о ситуации. Два человека поссорились в другой роте. Один другого застрелил со «снайперки». Просто выпили и поссорились. С алкоголем связан и другой случай. Мой водитель БМП (я у него начальником был) отъехал, чтобы «прикурить» аккумулятор. А другой парень, выпивший, пришел на парковку и лег на то место, где ставят БМП, укрылся тентом с самой машины. Его и не видно было. Мой водитель приехал на место, встал на него. Я услышал крик. Подбежал — смотрю, из-под БМП нога торчит. У парня был переломаны конечности, но через пару месяцев он в строю был. Грунт мягкий оказался — повезло. Я же говорю, везение там есть. И вот, был под алкоголем как раз. Поэтому надо быть бдительным. Но у некоторых на войне случается шок. Однако есть перерывы, когда никто не против, что ты пьешь. Но не может же это длиться постоянно.

— Я слышала, что за пьянство серьезно наказывают.
— Да. Честно, сам вел борьбу с алкоголем во взводе. Нас таких четыре человека было. Мы пытались это побороть. У нас за пьянство в «темницу» сажали. Я там не сидел — от алкоголя не зависим.

— Какие, кстати, там были условия для лечения?
— Я сам не лечился. Если тяжелое ранение, то лечение в России проходит. Там нет условий для лечения и реабилитации. 

— Всегда успевали оказывать первую помощь?
— Прямо на поле боя это делали, потом увозили в госпиталь. Там что-то делали и готовили для транспортировки. А в России уже кто куда попадал. Везде деньги все решают. Чем больше их, тем лечение лучше. Но могли и кровью истечь, если не успевали забрать из-за обстрела. Бывало, и по двое суток лежали, крепились. И ничего, живы-здоровы. Хоть и не совсем, конечно.

«Люди, прошедшие войну — герои»

— После того, как ты приехал, ты чувствуешь себя другим?
— Очень интересный вопрос для меня. Я не могут тут пока сориентироваться. Мне мирные люди не очень нравятся. Семь месяцев — значительный срок. Как маленькая жизнь. Сюда приехав, я понял, что вроде патриот, вроде за Россию воевал, а никому не нужен. Кроме своих близких, родных, друзей. Был я там, не был — разницы нет.

— А должна быть?
— Я был бы горд, если бы встретил человека, который пришел с войны. Рад был бы ему помочь чем-то, пусть даже морально. Я таких людей героями считаю. Может, это я такой. Кто не считает — тех я не понимаю. Это ведь люди, которые готовы жизни свои положить, чтобы у других все хорошо было.

 

— Но благовещенец может спросить: «Что конкретно ты для меня сделал?»
— Не спорю. Докопаться можно. Я ни на что не надеюсь, я все осознаю и прекрасно понимаю. Но не воспринимаю этого.

— При этом ты, наверняка, не афишируешь того, что был на войне. Какой ты тогда ждешь моральной поддержки?
— Согласен, но все же на людях это было проверено. Я врать не люблю, так что если начинают вопросы задавать: «Ты откуда, что делал?», то говорю, как есть. Для меня это обыденность, а для собеседника нет. Сразу начинает подозревать. «Так, с войны приехал. Больной — раз, травмированная психика — два, убийца — три». В общем, плохой я и страшный человек. Теперь понимаю, почему те, кто был на войне, стараются не рассказывать об этом. Потому что поймут и оценят немногие. Для этого есть боевое братство, где можно встретиться и все обсудить. 

— Тебе не с кем?
— Я, может, был бы даже рад встретиться с кем-то. Нужен какой-то мини-круг, чтобы хотя бы раз в жизни сесть, обсудить, выпить, помянуть.

Я знаю, что неправильно сказал про окружающих. Просто я немного не в своей тарелке. У всех другие заботы, у всех своя жизнь, хлопоты какие-то. А у меня дым, огонь и стрельба в голове. Тут еще не прижился. В Благовещенске неуютно, хоть и дома. Тянет уехать куда-нибудь отсюда. Туда, где тепло.

— Поедешь на Украину снова, если придется?
— Если опять начнется полномасштабная война, если позволят финансы, либо спонсор будет, я, скорее всего, вернусь. Но не буду утверждать, что это точно. Не знаю. Вдруг завтра ребенок родится. Можно же и другими способами помочь тем, кто там. Внести какой-то вклад в благотворительную организацию, еще как-то. Но я такой вариант рассматриваю. Мне каждый день снится, что я еду назад. Не остыл еще. Тянет туда, но надо здесь дела решать.

Война — большое и страшное дело. Но это не самое главное дело. Кто-то и в Благовещенске большими делами занимается. Но я отмечу, что на Донбасс не приезжают обычные люди. У всех них есть какая-то история, своеобразная судьба. Там большие патриоты не на словах, а на деле. Они все сделают, только, чтобы в нашей стране все хорошо было. Чтобы все знали, что такое Россия и какой у нас большой кулак.

 
Нашли ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl + Enter
Закрыть
Отправить сообщение об ошибке